Каждого ждет воздаянье по вере.
В мире темно и грязно, и сыро.
Слово рождается в яслях, в пещере.
Правит страною какой-нибудь Ирод.
И пробираются по примете
Маги-волхвы - по сердца дрожи,
К свету, который во тьме лишь светит,
И достают дары осторожно.
Самое худшее года время,
Снег и слякоть, и ветер в лица.
Ветхих заветов проходит бремя.
Ангелы крыльями бьют, как птицы.
- Время молитв, коротких и ясных,
Неутолимой водою жажды...
Слово в пещере рождается, в яслях -
Бог, сходящий на землю однажды.
Снег и слякоть, и в лица ветер,
От непогоды куда нам деться?
Мы, как волхвы, идем по примете -
По дрожи сердца, по плачу сердца.

1998

Постарею, побелею,
как земля зимой.
Я тобой переболею,
ненаглядный мой.

Я тобой перетоскую,-
переворошу,
по тебе перетолкую,
что в себе ношу.

До небес и бездн достану,
время торопя.
И совсем твоею стану -
только без тебя.

Мой товарищ стародавний,
суд мой и судьба,
я тобой перестрадаю,
чтоб найти себя.

Я узнаю цену раю,
ад вкусив в раю.
Я тобой переиграю
молодость свою.

Переходы, перегрузки,
долгий путь домой...
Вспоминай меня без грусти,
ненаглядный мой.

1970

Развиваем тему, начатую тут:
http://yvision.kz/post/215209

Иногда они возвращаются по ночам.
Вырванные с мясом, обглоданные до кости.
Под покровом совести — невидимого палача —
к нам беззвучно крадутся незваные гости.

— Привет! Прочитала «Бурю». Андре Линож -
жуткий тип. От него я как с энурезом… А,
кстати! — роняет свой канцелярский нож, —
Я научилась правильно резаться.

И он вспоминает, как трогательно берёг
эту дуру, что принимала его за тряпку.
Её слабенький пол и заниженный потолок.
Её кафельный пол, и то, как он был заляпан, 
когда она попыталась резаться поперёк.

— Доброй ночи, любимый! Читаю твои стихи.
Прости, не могу откомментить: здесь плохо ловит.
Что, так трудно проведать? Сходил бы да навестил.
Тебя, мне приснилось, поблизости похоронят.

Вспоминает, как непростительно опоздал
на свидание, зане досматривал анимеху.
Заглянул в больницу однажды и раза два
написал, что приедет, но не приехал.

А дальше — в тумане. Он будто бы со свечой.
Дал отчаяться дуре, дал канцелярский ножик.
— Это ты меня бросила! Я тут при чём? 
Что ты хочешь теперь? Чтобы я туда — тоже?

Но однажды, застывши на полпути,
среди близких друзей, горюющих домочадцев,
он услышит: 
— Пожалуйста, отпусти…
И поймёт, что пора бы уже возвращаться.

В коробке с надписью "утиль"
Бракованная кукла Машка
Прижалась к плюшевой груди
Бракованного Чебурашки.

Сердечки делали прыг-скок
И мыши по углам шуршали...
С какой предсмертною тоской
Он укрывал её ушами!

Коробил Барби сытый смех,
Шли на разборку робокопы,
А он стелил дырявый мех
И обещал любить до гроба.

Не будет сказок, добрых фей,
В шкафу фанерном грустной Буки.
Ребёнок толстый скажет "фе!",
И не возьмет их на поруки.

Не спас влюблённых серый за-
яц, не помог им пупс пузатый,
И он прикрыл её глаза,
Когда пришёл утилизатор.

Максим Кабир

Проплывают облака (1961)

Слышишь ли, слышишь ли ты в роще детское пение,
над серебрянными деревьями звенящие, звенящие голоса.
в сумеречном воздухе пропадающие, затихающие постепенно,
в сумеречном воздухе исчезающие небеса.

"проплывают облака, проплывают облака и гаснут..."
-- это дети поют и поют, черные ветви шумят,
голоса взлетают между листьев, между стволов неясных,
в сумеречном воздухе их не обнять, не вернуть назад.

только мокрые листья летят на ветру, спешат в рощи,
улетают,словно слышат издали какой-то осенний зов,
"проплывают облака..." -- это дети поют ночью, ночью,
от травы до вершин все -- биение, все -- дрожание голосов.

проплывают облака, это жизнь проплывает, проходит.
привыкай, привыкай, это смерть мы в себе несем,
среди черных ветвей облака с голосами, с любовью...
"проплывают облака..." -- это дети поют обо всем.

слышишь ли, слышишь ли ты в роще детское пение,
блестящие нити дождя переплетаются, звенящие голоса,
возле узких вершин в новых сумерках на мгновение
видишь сызнова, видишь сызнова угасающие небеса.

проплывают облака, проплывают, проплывают, проплывают над рощей,
где-то льется вода, только плакать и петь, вдоль осенних оград,
все рыдать и рыдать, и смотреть все вверх, быть ребенком ночью,
и смотреть все вверх, только плакать и петь, и не знать утрат.

где-то льется вода, вдоль осенних оград, вдоль деревьев неясных,
в новых сумерках пенье, только плакать и петь, только листья сложить.
что-то выше нас, что-то выше нас проплывает и гаснет,
только плакать и петь, только плакать и петь, только жить.

Иосиф Бродский

потому что, наверное, не было в небе светила,
чтобы чище тебя, чтобы ярче тебя мне светило.
чтобы, штор не задёрнув, глядеть в приозёрные дали,
где и ты отражалась когда-то, где встретиться дали.

две свечи, две души, два крыла — загорелись и стихли.
кем ты мне не была, кто теперь и тебе я — не стих ли?
потому что игра в нашу вечность, как вещь дорогая,
стоит свеч, стоит жечь. жги, моя дорогая!

Г. Гинзбургу-Воскову

Ты уехал на юг, а здесь настали теплые дни,
нагревается мост, ровно плещет вода, пыль витает,
я теперь прохожу в переулке, все в тени, все в тени, все в тени,
и вблизи надо мной твой пустой самолет пролетает.

Господи, я говорю, помоги, помоги ему,
я дурной человек, но ты помоги, я пойду, я пойду прощусь,
Господи, я боюсь за него, нужно помочь, я ладонь подниму,
самолет летит, Господи, помоги, я боюсь.

Так боюсь за себя. Настали теплые дни, так тепло,
пригородные пляжи, желтые паруса посреди залива,
теплый лязг трамваев, воздух в листьях, на той стороне светло,
я прохожу в тени, вижу воду, почти счастливый.

Из распахнутых окон телефоны звенят, и квартиры шумят, и деревья
листвой полны,
солнце светит в дали, солнце светит в горах -- над ним,
в этом городе вновь настали теплые дни.
Помоги мне не быть, помоги мне не быть здесь одним.

Пробегай, пробегай, ты любовник, и здесь тебя ждут,
вдоль решеток канала пробегай, задевая рукой гранит,
ровно плещет вода, на балконах цветы цветут,
вот горячей листвой над каналом каштан шумит.

С каждым днем за спиной все плотней закрываются окна оставленных лет,
кто-то смотрит вослед -- за стеклом, все глядит холодней,
впереди, кроме улиц твоих, никого, ничего уже нет,
как поверить, что ты проживешь еще столько же дней.

Потому-то все чаще, все чаще ты смотришь назад,
значит, жизнь -- только утренний свет, только сердца уверенный стук;
только горы стоят, только горы стоят в твоих белых глазах,
это страшно узнать -- никогда не вернешься на Юг.

Прощайте, горы. Что я прожил, что помню, что знаю на час,
никогда не узнаю, но если приходит, приходит пора уходить,
никогда не забуду, и вы не забудьте, что сверху я видел вас,
а теперь здесь другой, я уже не вернусь, постарайтесь простить.

Горы, горы мои. Навсегда белый свет, белый снег, белый свет,
до последнего часа в душе, в ходе мертвых имен,
вечных белых вершин над долинами минувших лет,
словно тысячи рек на свиданьи у вечных времен.

Словно тысячи рек умолкают на миг, умолкают на миг, на мгновение вдруг,
я запомню себя, там, в горах, посреди ослепительных стен,
там, внизу, человек, это я говорю в моих письмах на Юг:
добрый день, моя смерть, добрый день, добрый день, добрый день.

Иосиф Бродский

Не для меня вдевают серьги в ушки
И в зеркало глядятся.
О милая, обмана не нарушьте,
Свершая святотатство!

Не для меня небрежна эта складка,
Блеск янтаря на шейке.
О милая! Так улыбайтесь сладко,
Цветите, хорошейте.

Я знаю все равно, что на излете
Сей тривиальной прозы,
Заплаканная вы ко мне придете.
Я поцелую слезы.

Я обниму вас с болью злобной ласки
И жалостной отрады.
И потечет размыв ресничной краски
На кровь губной помады.

Давид Самойлов

Всегда ты на людях,
Как слон в зверинце,
Как муха в стакане,
Как гусь на блюде...
Они появляются из провинций,
Способные молодые люди.

"У вас одна комната?
- Ах, как мало!
Погодка стоит -
Не придумать плоше!"
Ты хмуришься
И отвечаешь вяло:
"Снимайте, снимайте свои калоши!"

Ты грустно оглядываешь знакомых
И думаешь:
"Ну, добивайте сразу!"
Куда там!
Они извлекают томы
Любовных стихов,
Бытовых рассказов.

"Быть может, укажете недостаток?
Родной!
Уделите одну минуту!
Вы заняты?
Я буду очень краток:
В поэмке -
Всего восемнадцать футов!"

Мелькают листы.
Вдохновенье бурно.
Чтецы невменяемы,-
Бей их, режь ли...
Ты слушаешь.
Ты говоришь:
"Недурно!" -
И - лжешь,
Ибо ты от природы вежлив.

На ходиках без десяти двенадцать.
Ты громко подтягиваешь бечевку,
Но гости твои говорят:
"Признаться,
У вас так уютно!
Мы к вам с ночевкой".

Ты громко вздыхаешь:
"Ложитесь с миром!"
И думаешь
День ото дня плачевней:
Во что превратилась твоя квартира?
В ночлежку?
В родильный приют?
В харчевню?

А ночью под сердцем
Тихонько плачет
Утопленный в пресной дневной водице
Твой стих,
Что был вовсе неплохо начат,
Но помер в тебе,
Не успев родиться.

И, стиснувши, как рукоять кинжала,
Мундштук безобиднейший,
В нервной дрожи
Ты думаешь:
"Муза уже сбежала.
Жена собирается сделать то же..."

А утром,
Когда постучит знакомый,
Ты снова в себе не найдешь сноровки
Ему на докучный вопрос:
"Вы дома?" -
Раздельно ответить:
"В командировке".

Дмитрий Кедрин

эпикриз №1: «Посвящается Стелле» (1976)

диагноз: лейкемия
вконтакте: 41 видеофайл

композитор (Джонсон) живет бедно, но некреативно. он совсем опустился и чуть ли не играет «Мурку» в борделе. но, о чудо, в его жизни появляется Стелла (Коцци). она заставляет мастера поверить в себя, попутно небезуспешно умирая от лейкемии. благодарный мастер стремительно посвящает ей концерт для фортепьяно итальянского композитора Стельвио Чиприани. конечно же, эти звуки станут для Стеллы последними.